Афанасий Андреевич Сайко: 45 лет со дня преставления
5 мая исполнилось 45 лет со дня блаженной кончины орловского Христа ради юродивого Афанасия Андреевича Сайко.
Ибо когда мир своею мудростью
не познал Бога в премудрости Божией,
то благоугодно было Богу
юродством проповеди спасти верующих.
(1 Кор. I-21)
В 1921 году в Орле на колокольне Богоявленского храма появился и стал жить никому не известный человек. Одет он был бедно и очень легко, ходил полубосой, хотя время было зимнее. С колокольни сходил, чтобы попросить на пропитание, потом возвращался. Вел себя как не совсем разумный, но поначалу на него мало кто обращал внимание. Когда слух об этом человеке дошел до молодого священника Введенского женского монастыря о. Всеволода Ковригина, он поручил брату Иоанну, которого называл своим келейником, подыскать среди верующих человека, который бы согласился взять к себе на жительство этого бесприютного. Верующая одинокая женщина по имени Марфа, жившая на окраине города в маленьком домике, согласилась приютить его у себя. Когда брат Иоанн привел человека к ней, Марфа спросила, как его зовут и он ответил: Афанасий Андреевич. Затем Афанасий Андреевич взял два ведра, пошел и принес воды из колонки, поставил ведра посреди комнаты, разделся донага и начал мыться. Смеется, радуется, поливает себя холодной водой, кругом лужи на полу, будто гусь купается.
С этого дня стал Афанасий Андреевич жить у Марфы. Так как он был фактически раздет, пошла Марфа в деревню Куликовку (она родом оттуда) и попросила у односельчан одежды. Люди дали ей крестьянскую свитку, порты, рубаху из домотканого полотна, холщовые белые онучи и лапти.
Афанасию Андреевичу было тогда лет тридцать. Он был плечистый, стройный, высокого роста, лицо — светлое, одухотворенное, с черной окладистой бородой; глаза — большие, серые; когда поднимал их, то казалось, что они смотрят в самую душу человека. Был Афанасий Андреевич красив, с военной выправкой. Но при всем этом действия его были не совсем обычны, а разговор малопонятен.
Просто так Афанасий Андреевич никогда не ходил, а все время что-то подбирал с земли — склянки, спички, спичечные коробки, обрывки газет. Его карманы вечно были переполнены этими «находками», а если попадались большие куски газет, то он прятал их за пазуху или клал в картуз, который был всегда до отказа набит этими бумагами.
На шее носил полотенце, которое спереди было завязано узлом. Иногда этим полотенцем он покрывал голову, а поверх надевал картуз.
Порой Афанасия Андреевича можно было увидеть бегущим босиком посередине дороги с окомелком метлы в руке. Разметает дорогу так, что пыль вокруг него поднимается густым облаком, и громко приговаривает: «Кайся, кайся, окаянный грешник».
Нательный крест обычно носил поверх одежды. Иногда на шею вешал будильник на веревке, а в картуз натыкивал перьев.
К кровати его были подвешены разные металлические предметы — крышки, медные кастрюли и т.п. Когда он по ним ударял, получалась своеобразная колокольня. Кто-то подарил ему камертон, и он очень любил прислушиваться к его звуку.
Афанасий Андреевич обладал тонким музыкальным слухом и хорошим голосом большого диапазона: от баритона до дисканта. Играл на многих музыкальных инструментах, но предпочитал скрипку. Часто можно было видеть, как он любовно перебирает струны своими точеными музыкальными пальцами. Из его разговоров можно было понять, что родина его — Волынь-корец, что он образованный и интеллигентный человек. В разговорах часто упоминал Варшавскую консерваторию, драгунский полк, гусарское сукно. Имел красивый почерк. Всех называл на «Вы»<…>
Как и другие Христа ради юродивые, Афанасий Андреевич никогда не старался выглядеть умным, а тем более подвижником или святым. Наоборот, всегда как бы подыгрывал тем, кто его считал дурачком и сумасшедшим.
Афанасия Андреевича редко кто видел молящимся, он даже не крестился в храме и не клал поклонов перед иконами. Многие говорили: «Ну что это за блаженный, просто больной человек». И я часто задумывалась над этим. И вот однажды я пришла в храм до вечерни, смотрю — Афанасий Андреевич заставляет сторожихиного мальчонку класть поклоны, сам не кланяется образам, а мальчонку держит за шиворот и приговаривает: «Кланяйся, кланяйся Богу». Я смотрю на эту сцену и думаю: «Сам не кланяется, а малого заставляет, значит, он признает поклоны Богу». И вдруг я поняла: а разве это не поклоны, когда он собирает спички, склянки, бумажки без разгибу целый день. Так вот где его поклоны! Думаю, а сама гляжу на него. Тут Афанасий Андреевич посмотрел на меня, а взгляд такой, будто слышит мои мысли, подходит и говорит: «Прошу защищать мои интересы и не разглашать их». И взгляд прямой, лицо строгое и серьезное. Этим он подтвердил мою догадку. И когда люди спрашивали меня: «Как вы думаете, для чего он собирает склянки, спички и все остальное?» — то я, конечно, кроме «понятия не имею», ничего не отвечала<…>
Смирение Афанасия Андреевича было удивительным. Вот такой пример: приходит он в один дом, а там несколько девочек-подростков. Дети начали мудрствовать над его головой: расчесывали волосы, заплетали в десять косичек, а в каждую косичку вплели красный бантик. Только они закончили, как Афанасий Андреевич встал и прямиком направился в храм, на клирос к певчим монахиням, и как ни в чем не бывало стал петь.
Или возьмет длинный половик-дорожку, наденет на шею, спереди крест-накрест, а сзади завяжет бантом и идет в таком наряде по улице<…>
После освобождения Орла наши дома имели плачевное состояние — побиты и порушены, а починить их не было средств. Пришлось за ремонт сдать зал под общежитие железнодорожному техникуму. Поставили десять топчанов. Пришли десять девушек. Когда занятия закончились, они сдавали топчаны (сбитые три доски) и постельные принадлежности. И вот стали девушки относить казенное имущество, но одна топчан не понесла сдавать, а предложила мне оставить его у себя, т. к. она за него не расписывалась. Одним словом, оставила мне топчан. Беру его и думаю: «Я его не крала, наверное, греха большого не будет, что он останется здесь».
Через два дня встречается мне Афанасий Андреевич, подает мне руку и говорит: «Здравствуйте». Я подаю ему руку, а он ее задержал и начал разглядывать, смотрел-смотрел, а потом говорит: «Руки грязные — мыть надо». Я отвечаю: «Это чернота от картошки». Тогда Афанасий Андреевич махнул рукой: «Э-э-э!» — и ушел. Надо полагать, что говорилось это не о картофельной грязи, а о чем-то другом. Я стала думать, чем же могла загрязнить руки. Вроде чужого, как говорят, нитки не возьму, а тут: руки грязные. И вдруг вспомнила: топчан! Значит нельзя брать краденого, казенного. Пришла завхоз, и я ей отдала топчан. И больше о грязных руках Афанасий Андреевич мне не говорил<…>
Афанасий Андреевич гостил в Москве у моей подруги Марии, которая жила на Калужской улице в большом старинном доме. Ее комната, как и весь дом, отапливалась углем и дровами. Афанасий Андреевич имел обыкновение ходить по комнате в одних носках. Однажды он сказал, что наколол ногу на что-то острое, наступать очень больно. В это время в комнате, не считая Афанасия Андреевича, было трое: Мария, Евдокия Яковлевна и я. Я говорю: «Афанасий Андреевич, разрешите посмотреть, что с вашей ногой. Может быть, эту занозу можно вытащить?» Афанасий Андреевич сел на кровать, а я на пол: внимательно осмотрев подошву, я увидела кусочек каменного угля, взяла иглу и стала осторожно вытаскивать его, но не тут-то было: игла скрипит по углю, поддеть занозу трудно, видно, глубоко сидит. Евдокия Яковлевна пришла ко мне на помощь, тоже билась-билась, да ничего путного из ее стараний не получилось. Тогда Афанасий Андреевич говорит: «Не умеете вы занозы вытаскивать. Дайте мне электрический фонарик «жучок», тот самый, который в руке сжимаешь, а он начинает жужжать и светить». Подали Афанасию Андреевичу фонарик, а он взял его, приставил к подошве так, чтобы свет падал на то место, где была заноза, и три раза сжал его: «жи-жи-жи!», три раза вспыхнул свет, освещая раненое место. И удивительное дело: заноза сама вышла из ранки, и я взяла ее двумя пальцами. Это был кусочек угля, по форме напоминающий длинный шип розы, из ранки потекла кровь.
Афанасий Андреевич засмеялся своим неестественным смехом<…>
Немцы готовились к отступлению. На всех заборах и домах расклеивали приказ, чтобы население Орла в такой-то день отступало по направлению к Брянску, на Запад. Те, кто не подчинятся приказу и останутся в городе, будут расстреляны как партизаны. И вот в тот день по всем улицам по направлению к Западу шли люди толпами, с детьми, с чемоданами и узлами, семьями и в одиночку.
Виктор Широков говорит:
«Я спросил у Афанасия Андреевича, что нам делать, как поступить. Афанасий Андреевич взял меня и соседа, подвел к зданию школы, которая находилась рядом с нашим двором, и, указав на плиту, которая находилась рядом с фундаментом в земле, сказал: «Вот здесь крепче всех крепостей». Мы постучали по плите: звук глухой. Когда плиту подняли, под ней обнаружилось подвальное помещение. Тогда Афанасий Андреевич перекрестил нас обеими руками, как архиерей, сказав: «Идите».
Мы быстро втащили туда матрацы, рюкзаки и все необходимое. В дальнем углу постелили матрацы. Я посадил свою мать и жену, закрыл люк, и мы притаились. Вдруг люк открывается, и в него заглядывает эсэсовец, а с ним собака-овчарка. Немец спустил собаку в подвал. Собака обнюхала три угла, а в наш не пошла. Немец ушел»<…>
— Дали мне родственники денег, чтобы я помянула за упокой их родных, когда пойду в церковь. Взяла я деньги, положила в карман и по пути в храм зашла на базар. На базаре мне встретилась племянница, которая попросила немного денег на подсолнухи. Я ей дала, но напомнила, чтобы не забыла отдать, так как эти деньги чужие, дали их на помин. Она обещала вернуть долг, как только вернемся домой. Пришли домой, и забыла я про деньги и про покойников.
Прошли месяцы, пошла я на Афанасьевское кладбище. На службу идти еще было рано, и я села на лавочку около церкви. Подходит ко мне Афанасий Андреевич, достает из кармана горсть подсолнечной шелухи, сыплет ее мне в руку и говорит: «Высыпай в рот». Я высыпала. А он продолжает: «Жуй и глотай». Жую я эту шелуху, а она не жуется, глотаю, а она не глотается. «Афанасий Андреевич, не могу!» А он опять: «Жуй! Жуй!» «Не могу!» — говорю. А Афанасий Андреевич опять: «Подсолнухи можешь, а шкурки не можешь. Кто их за вас есть будет?» И тут я вспомнила, что покойников не помянула, а деньги на подсолнухи отдала. «Угодничек, — говорю, — прости!» Но Афанасий Андреевич уже ушел<…>
Молитвы старца были сильны: больным вымаливал здоровье, в бедах был скорый помощник. Один молодой человек из Орла учился в Москве. После окончания учебы его оклеветали, состоялся суд, его осудили на два года лишения свободы. После суда под расписку его отпустили на несколько дней в Орел, к матери. И мать решила ехать с сыном за советом к Афанасию Андреевичу, который в это время находился в Москве. Приехали к старцу, а тот посмотрел на молодого человека и сказал: «Мыться надо, чтобы чистому идти к начальству». «Он вчера был в бане», — ответила мать, не поняв, о какой «бане» идет речь. Женщина, у которой гостил старец, подсказала истинный смысл слов Афанасия Андреевича: «Надо сходить в храм, исповедаться, причаститься». Когда просители ушли, то старец сказал: «Надо посылать телеграмму до Бога».
Быстро собрал со стола газеты, зажег их от лампады и с пылающей бумагой побежал по комнате к печке, бросил все, что от нее осталось, в топку. При этом он кричал: «Телеграмма до Бога! Телеграмма до Бога!» Так повторилось несколько раз.
На другой день, когда просители снова пришли, Афанасий Андреевич сказал молодому человеку, что теперь он может идти. А когда тот надел шинель, старец сам застегнул на нем пуговицы, говоря: «Идите». Юноша ушел, а вскоре вернулся радостный: «Прихожу в учреждение и говорю, что пришел отбывать срок, а сидевшая там девушка пошла, принесла мое дело и говорит: «Молодой человек, какой вы счастливый. Вчера был пересмотр вашего дела и вас оправдали»<…>
Однажды я получила открытку от Афанасия Андреевича с изображением двух гвоздик, открытка была не подписана, а конверт был надписан рукой опекунши старца, так что я не знала, держал ли старец эту открытку в руках. У меня была знакомая Людмила, которая была одержима нечистым духом. Работала она на вокзале в киоске «Союзпечати». Вот я и решила проверить на ней открытку. Пришла к ней и, показав открытку, спросила, не найдется ли у нее таких же. Ничего не подозревая, она взяла открытку в руки, чтобы посмотреть. Вдруг с ней стало плохо: ее всю передернуло, она как-то странно зарычала на открытку, вся съежилась и спряталась под прилавок, у нее начались позывы на рвоту. Она быстро убежала, оставив на меня киоск. Через полчаса вернулась бледная, говоря:
— Что за открытку ты мне дала? У меня была такая рвота, думала, что все внутренности вылезут наружу<…>
Афанасий Андреевич часто приходил ко мне. Однажды застал, что полы у меня моет посторонняя женщина. Спрашивает: «А почему вы сами полы не моете?»
— Спина болит, — отвечаю я и говорю неправду.
Афанасий Андреевич посмотрел на меня и сказал с расстановкой: «Спи-на бо-лит?» И ушел.
На другой день у меня так спина разболелась, что я не знала, куда деваться от боли.
Так я была наказана за ложь. С тех пор полы стала мыть сама…
Просмотры (120)
